|
В этом странном сне я читала книгу про инквизицию – какой-то долгий,
подробный, жуткий кусок. Небольшая, залитая солнцем площадь, толпа народу, а
в центре приговоренные: старик и девочка лет тринадцати. Их должны сжечь за
колдовство в бронзовом быке. Седая пыль под ногами, неотвратимость
мучительной смерти. Как нещадно палит солнце, какая ослепительная пустота в
любопытных глазах собравшихся. Вот связанную кладут на покрытое окалиной дно
этого страшного котла… Меня? Я не только читатель и зритель – я участница
предстоящего спектакля. Добыча в потеках холодного пота. Хворост подожжен,
слышно, как он потрескивает, с гулом занимаются бревна. Кто написал этот
текст? Может быть, тоже я? Кто лучше мог узнать подробности: дно постепенно
разогревается, обжигающий воздух не идет в грудь. Тлеет рубаха, пенька, а
там, где ноги и руки соприкасаются с металлом, кожа начинает пузыриться и
обугливаться. Хриплый вой. Скоро вся спина превратится в угли. Возможно,
сознание покинет, но ненадолго. Я буду биться, задыхаясь, целую
бесконечность.
Над площадью висит зной и дым. Толпа угрюмо
смотрит в одну точку. Кажется, все стало проницаемым для взглядов: бронзовая
туша быка, клочья рубахи, тело. Захватывающее зрелище: почерневшая кожа
лопается, обнажая багровое, которое тут же скручивается и чешуйками
прилипает ко дну. Пузырится жир, лопаются напряженные сухожилия. Сквозь
плотный воздух бреда мерещится вдалеке, за спинами, человек с объективом.
Может, это все фантазия? Тогда почему это не прекращается? Почему?
Я проснулась и сбросила липкую простыню. В
открытом окне тюлем висел неподвижный с вечера воздух. Это все напряжение
последних дней, предгрозовая духота города, глупые фантазии. К тому же я
проспала.
В метро поняла, что безнадежно опаздываю на
работу. Вентиляция подземки не справлялась со стоячим воздухом, испарения от
людских тел заполняли станцию. Кошмар снова окружил меня – духота и
бесстыдные взгляды. Эпицентр зноя был где-то в районе Пушкинской. Площадь и
окрестности - как раскаленная сковорода. Слепило глаза вспышками витрин,
оплывали в своих собственных кошмарах манекены за стеклами. Еще несколько
лет назад я легко обходилась без темных очков. А сейчас не могу выйти:
солнце полощет, как бритвой, по глазам, высекает слезы. Я постепенно отвыкаю
от яркого света. Струи фонтанов тают в воздухе, люди еле передвигают ногами.
Надеюсь, приду на работу последней и не встречу никого.
Пустая будка охранника, закрытые двери по
сторонам коридора, тишина. Стук моих каблуков тонет в вязком линолеуме. Я
иду, как на казнь: в каждой замочной скважине мне мерещятся осуждающие
взгляды. Хочется крикнуть всем этим дверям: «Я ни в чем не виновата!
Прекратите меня судить!» Но двери молчат, укоряюще глядя мне в спину.
В институте прохладно – нужно гораздо больше
знойных дней, чтобы прокалить его насквозь. Толстые стены впитывают жар и
истекают легкой испариной. Штукатурка пахнет застарелой гарью, которая
хранится в балках почти двести лет. Сумрак, узкие окна со вспучившейся
краской, кипы желтых бумаг. Пыль в шторах и обивке кресел. Прикрыв за собой
дверь, я чувствую себя в безопасности. Это моя территория, сюда никто не
отважится ворваться, чтобы обвинить меня. Перевожу дух и принимаюсь
заполнять журналы. Сегодня это моя работа:
Абелян С. С.
Авгурова Н. Ю.
Бычинский Е. Г.
Что же, так и сидеть до вечера над этими
журналами, а в туалет выбираться, как в разведку? Может, я себя накручиваю?
Ведь никто пока не бросил мне в лицо тех слов, которых я боюсь, а что
смотрят косо – так это, скорее всего, показалось. Делать им больше нечего:
обсуждать, кто кого в чем подозревает.
Нечего. Сколько займет заполнение десяти
журналов? Часа три, если не отрываться. А они отрываются. Курят. Пьют чай и
разговаривают друг с другом по телефону. Обсуждают мое поведение.
Юдин С. С.
Ящук Л. В.
Яро… нет, померещилось. Слава Богу!
Плохой сон – должно что-то случиться. Я не
могу пойти и рассказать им – они не поверят. Это слишком сложно, чтобы быть
правдой в их глазах – они уже придумали для себя свою собственную правду.
Меня осудили, как колдунью. За то, что не все в моей жизни делится на похоть
и ненависть.
«Другая» – от слова ли «друг»? Дружба – это
колдовство наших дней. Дружить позволяется только женщине с женщиной, а
мужчине с мужчиной. Легко, без мук и откровений. Иначе - природа свое
возьмет. Природа берет, выжигая страхом меня изнутри, погружая в раскаленный
котел женской ненависти. Природа мне мстит, за то, что я отвернулась от нее:
делай, что хочешь. Дружба – это от других сил.
Я мечусь по тесной комнатке, заставленной
старой мебелью, точно по камере в ожидании приговора. За то, что я не
встречала человека ближе, чем он. За то, что с ним так легко было беседовать
обо всем. За то, что никакому голосу разума, никакому зову плоти не
пробиться через наслаждение единомыслием. Виновна. Суд постановил: в моей,
огнем горящей голове не могло родиться никаких помыслов, кроме греховных. Не
бывает между мужчиной и женщиной дружбы. Не должно быть. А значит, с какой
стороны не поверни – виновна.
Я хожу, низко опустив глаза. Но мне стыдно не
за себя, а за их домыслы. Хотя – кто ответит, права ли я? Может, и правда,
нет в мире горшего греха, чем объяснить человеку, что у него есть право
творить, дружить, мыслить. Зачем ему, женатому – мыслить, дружить, творить?
Естественнее завести любовницу – тоже нехорошо, но так все поступают.
Дверь открывается рывком. Девять месяцев в
году ее деревянная плоть медленно бухнет, и только летом обретает легкость.
В щель проникает греческая маска. Утрированный привет.
- Ты одна? Где начальник?
Я развожу руками.
- По радио передавали предупреждение.
Я киваю. Хорошо. Лучше ураган, гроза, буря,
чем задыхаться в этом напряжении. Вышла бы на рассвете, покаталась бы по
росе, смыла зуд досужих взглядов. Только где ж ее найти в пропеченном
насквозь городе, росу?
За окном темнеет. В глубине коридора –
хлопанье дверей. Журнал поежился на столе своими плохо отбеленными
листочками. За каждой фамилией – целый мир. Свои ожидания, мысли, страхи.
Возможно, там ожидают именно меня. Но мне больше не хочется открывать новые
миры. Меня задушила августовская жара этого города. Мне все равно.
Гроза обрушивается на город одним мощным
аккордом. Враз биллионы капель ударяют в парящий асфальт, высекая из него
всю духоту. Хлетский удар распахивает форточку. Я торопливо запираю ее.
Дождь деликатно стучит мне в окно тонкими пальцами капель – не пускаешь, так
хоть выйди.
Шипят, сворачиваются капли на почерневших
боках медного быка. Исчезают, едва наметившись, но на смену им ложатся
другие. Целые озерца натекают в глазницах, вымывают пепел ресниц, поят
спекшиеся губы. Казнь не отсрочена – она обречена. Я сбрасываю туфли и
выбегаю во двор. Разрядиками об каменистый асфальт выходит из меня страх
последних дней. Не оборачиваясь на тусклые окна – по набегающей холодноватой
воде. Кому надо – пусть смотрят! Я не хочу жить по правилам! Слышите?
Природа закрыла глаза на мое отступничество, но помимо нее есть дух!
Лужи взметаются в воздух. А кто-то странный,
стоящий за затылками, все смотрит, смотрит в свой объектив.
|
